"Удачные актерские судьбы удачны одинаково..."
Карина Дымонт, окончившая ГИТИС в 1993 году у замечательного педагога Ирины Ильиничны Судаковой, на сцену "Юго-Запада" вышла на год раньше. Сыгранному ею позавидует всякая юная актриса, высиживающая свою удачу в любой из московских "академий". Уже воплощены Джульетта, Офелия, Нина Заречная, Мирандолина, Ирина в "Трех сестрах", Настасья Филипповна в фантазии Вл. Сорокина на темы Достоевского "Dostoevsky-trip", Гермия в "Соне в летнюю ночь", Клариче в "Слуге двух господ"... Есть кинороли, работа на телевидении, ужасно зарубежные, включая Японию, гастроли со своим театром.
Удачные актерские судьбы удачны одинаково. Новизна всегда - в интонации, пластической и тембральной, которые в случае Карины Дымонт как-то сразу ошарашивают.
Ее Джульетта стремительно и невесомо танцует среди масок и черных теней карнавала, озорно и радостно напевая еще неведомую мелодию своей любви - и сияя восторгом в ожидании счастья, которого бояться попросту смешно. С первых мгновений хочется, как говорил поэт, "наслушаться речей веселых и насмотреться на нее". Лучистая энергия и природная музыкальность этого существа сами по себе становятся укором Року, воплощаемому на сцене ведьмами и тенями.
Эмоции шекспировской героини идут "по спирали", на каждом новом уровне поражая полнотой чувств, ясных и зрелых, беспредельных и бесстрашных. А неосознанная эротичность пронизана сиянием чистоты, чего многим другим Джульеттам не удается даже симулировать.
Нина Заречная, напротив, начинает жить в сюжете "Чайки" с явной, настырной и циничной симуляции чувств. Но вся эта шелуха сходит с нее, как только вместо лицемерной игры в искусство душа загружается подлинными переживаниями, отчего простые, вполне частные страдания переплавляются в художественный опыт.
Жестокая к себе, Нина, кажется, никого не упрекает. "Попали мы с вами в водоворот" - вовсе не упрек, а признание неизбежности посланного судьбой. Больше того, Нина вырывается из плена затхлой богемной житухи посреди заброшенного подземного гаража (оттого, что автомобильные покрышки превратились кое-где в клумбы, уютнее в "Чайке" Беляковича не становится). Здесь черствая ругань по поводу чужой скаредности куда уместнее, чем творческие споры.
Горечь общей интонации "Трех сестер" оправдывается "милитари-стилем" в облике героев спектакля. Теперь угрюмый подвал - опустевший военный склад, где ничего не осталось, кроме нелепого рояля. Этот образ чьей-то неразгаданной души поражает своей беззащитностью.
Простота гарнизонного существования выпрямляет чувства персонажей. "Последние сестры уходящего века" (по определению В. Беляковича) живут во времени тревожно-уплотненном, между бомбежкой и "зачисткой". Ни мечтать о новой жизни, ни ее изменять они не умеют, да, похоже, и не хотят. Ведь ничего нового не будет ни в царстве Польском, ни, тем более, в Чите, кроме привычно-глобальной тоскливой обреченности.
В этой среде Ирина - Дымонт если и амазонка, то амазонка поневоле. В ее глазах остро вспыхивают и жажда счастья, и горечь женской невоплотимости. История Ирины в спектакле - история подавленных надежд. Она упряма не меньше, чем Нина Заречная, но причина упрямства в другом: вырождается, уродуется, необратимо изменяется сам "объект интересов", с чем другие сестры как-то смирились. Ирина же не способна даже приспособиться, а потому выглядит фигурой наиболее трагичной. Заречной легче - ей остается искусство. Для Нины это спасение: в ней есть нужное для сцены "здоровое безумие", тяга к мистике, непредсказуемость и умение удивляться себе.
Художническая интуиция самой Карины Дымонт тоже поражает. Она может "когда надо" становиться трагикомичной или блистать иронией, быть провокаторшей, или излучать нежность. В каждом таком случае, кажется, даже меняется цвет ее глаз и волос. Молодой актрисе присущи природная отвага и умение рисковать.
В "Трактирщице" ее Мирандолина, не в пример другим, молода, умна и независима, как истинно юное существо, полное жизненных сил, но оказавшееся в публичном одиночестве. Карина Дымонт чуть ли не впервые в истории играет Мирандолину девчонкой, недавно осиротевшей и старающейся сохранить как право выбора, так и свалившееся на нее дело. Отважная и рисковая, она готова ценить чужую свободу, но на ходу учится бороться и за себя. В ее женской магии многое продиктовано интуицией. Тут больше озорства, нежели зрелого дурачества. Энергия борьбы Мирандолины за себя столь же простодушна, как и бойцовская хватка кавалера Рипафратты. В спектакле Тото Кутуньо поет свое "Потому я итальянец" про них обоих.
Если Мирандолина учится быть хозяйкой собственной судьбы, то Пантера Багира в "Маугли" учится царить. Она не менее отважна и лукава, но свой чувственный рассудок настроила во благо естественного развития вещей.
Спектакль строится как гангстерская история, все события которой - драматическое предвестие неизбежно трагического будущего. Тут нет умилительных игр в "звериную этнографию". Здесь каждый борется за себя, а потому готов выступить против всех. И в этой среде томная и сдержанно-страстная Багира Карины Дымонт с ее природным цинизмом - камертон естественного отбора, познаваемого каждым не в теории, а на собственной шкуре.
Поворачивая закон джунглей выгодной для себя стороной, Багира умело защищает того, кого захотела полюбить. Ее нежность к "лягушонку" подернута флером иронии, но в лукаво сверкающих глазах мерцает не только удовольствие от возможности снова сделать по-своему, но и глубокая тоска несвершившегося материнства, тоска не сентиментальная, а почти агрессивная. Это не беззаботное озорство и девическая веселость, а сплошь горький опыт, смелость и пугающая острота ума. В развитии этой идеи мерещится пленительная звериная хватка Глафиры из "Волков и овец" или пушкинской Марины Мнишек, безоглядные страсти египетской царицы Клеопатры или наивный, но стойкий прагматизм лондонской цветочницы Элизы Дулиттл.
Вместо Элизы Дулиттл сыграна пока другая Галатея лондонского дна - Полли Питчем из "Трехгрошовой оперы" Б. Брехта.
Девица без иллюзий, Полли выросла среди виртуозов демагогии. Это заметно сказалось на ее характере и манерах, определило темперамент и состояние постоянной агрессии, развившейся из необходимой обороны.
В среде фальшивых нищих, где нет места никакой романтике, Полли сама себе эту романтику выдумала. В спектакле Юго-Запада Полли это - Ассоль, но не из "Алых парусов", а из ироничного ужастика "От заката до рассвета", где все люди - только на первый взгляд, а на самом деле сплошь демоны и вампиры.
Полли, разумеется, мечтает о прекрасном принце. Но это принц-мститель, капитан и главарь банды сорокаорудийного трехматчатового брига, который однажды придет и всех порешит.
Мэкки Алексея Матошина тут еще молодой волк, он только учится быть хищником. Полли Карины Дымонт, напротив, слишком рано перестала верить себе - и в этом ее драма, женская и человеческая.
Эта Полли, пожалуй, чересчур прагматична, за что и поплатилась, несмотря на поспешное королевское милосердие. Но все-таки она остается пленительной как в своей агрессии, так и в прагматизме.
В актерских судьбах, счастливых одинаково - новыми ролями, - так начинается ранняя зрелость…
Александр Иняхин, c сайта Театра на Юго-Западе
Вернуться к оглавлению