"Три сестры" и "Чайка"
Некогда пообещав не прикасаться к большой драматургии Чехова, художественный
руководитель Театра на Юго-Западе Валерий Белякович неожиданно сделал поворот на сто восемьдесят градусов. В репертуаре театра приблизительно в один временной промежуток появились сразу две пьесы Антона Павловича – "Три сестры" и "Чайка". Видимо, прочувствовав то злое, непонятное время чеховских пьес, режиссер ощутил, что на сегодняшней сцене надо говорить и чувствовать именно то, о чем писал праотец театра абсурда. Предельно ужесточив и ожесточив каждую из пьес, Белякович лишил их привычного быта, и как на ладони оказались все нешуточные страсти, одолевающие героев.
В "Трех сестрах" главенствует стиль "милитари" – камуфляж, железные решетки, резкие
интонации, больше напоминающие окрики, нежели обращения. Но за этим жестким
лаконизмом, оказывается, скрываются самые нежные и сильные чувства – с привкусом, тем не менее, отчаянной, агрессивной безысходности. Даже любовные переживания напоминают те, что возникают в тюремных застенках между заключенными и охранниками: собственнические, до самозабвения и самоуничтожения. А камуфляж - он и есть камуфляж, защитная одежда. Не только на теле, но и на душе. Иногда, словно от шальной пули, она прорывается пронзительным, изматывающим монологом Ирины (Карина Дымонт), усталыми, как пудовые гири, интонациями Ольги (Нина Персиянинова), страшной истерикой раздавленного Андрея (Вячеслав Гришечкин), змеиной улыбкой Наташи (Галина Галкина). И исцеления не будет – с лязгом захлопнутся ворота, сохраняя отравленную атмосферу дома Прозоровых.
Оттуда, как тени, исчезнут могучий, полный жизни Вершинин (Валерий Афанасьев), грустный принц Тузенбах (Алексей Ванин), веселые офицерики Родэ (Максим Шахет) и Федотик (Олег Анищенко) – все те, кто вносил в этот дом иллюзию полноценной жизни. И останутся только разоренные, покрытые пеплом души, бесконечная пустота и железный голос Ольги, произносящей "Надо жить!", словно фельдфебель на плацу.
Второй же спектакль "Чайка" не в пример легче по настроению и чувственнее по
ощущению. Невозможно не утонуть в "колдовском озере" взаимного и всеобщего притяжения, попав под сень демонического очарования обитателей усадьбы. В качестве увертюры звучит мотив из "Кармен": "У любви как у пташки крылья, ее нельзя никак поймать". Словно в продолжение этих слов в атмосферу впархивает красавица Нина Заречная (Карина Дымонт).
Она отнюдь не глупенькая и восторженная уездная барышня – она ведьма, русалка, лесная
дева, чарующая и опасная. Соблазняя всех и вся, Нина – К. Дымонт становится центром
спектакля, вокруг нее кипят страсти и разбиваются жизни. Мечется и мучается от
непонятости Костя Треплев (Александр Задохин) - его вопиющая человеческая
полноценность и умение чувствовать "на полную катушку" приносят ему больше страданий, нежели творческая непризнанность. Шалеет от нахлынувшего, словно воды озера, чувства самоуверенный Тригорин (Игорь Китаев), полагавший, что все на свете ему подвластно, а мир эмоций не более чем фантазия какого-нибудь другого писателя. Спокойно, даже с удовольствием уступает Нине пальму первенства декадентская дама Аркадина (Наталья Сивилькаева). Она, будучи действительно хорошей актрисой, с удовольствием включается в игру и подчиняется ее правилам. И, как следствие, меньше всего страдает в результате.
Аркадина как никто чувствует власть Нины над всеми, власть неосознанную и оттого
необычайно сильную. Даже за Тригорина она сражается как-то нехотя, старательно
изображая пыл брошенной женщины, а в душе посмеиваясь над своими действиями. Ведь от всечарующей силы Нины, как и от судьбы, все равно не уйти. Ниной заражено все вокруг, она будто бы любовный вирус, несущий наслаждение и погибель. Словом, случаются "Чайки" об Аркадиной, о Трелеве, обо всех сразу. Эта "Чайка" получилась о Нине Заречной.
Кстати, интересно, что облик Нины-птицы, явно не задумывавшийся изначально,
прорисовался в процессе действия. Сперва она завораживающая своей свободой чайка,
притворяющаяся белой голубкой. Потом же черный лебедь с тяжелыми крыльями, уже
разучившийся летать и позабывший небо. Замечательная метафора, отражающая и общее
настроение спектакля. Чувствуется, что именно то, что Нина, утеряв свою магическую
лучезарность, становится просто несчастной женщиной, оказывается толчком к всеобщему разрушению.
Гимна гибнущей интеллигенции и в том, и в другом случаях не получилось. Спустя
столетие в Чехове словно бы прозвучали не занимавшие до этого многих деятелей театра
темы: любовь без любви, отчаяние непонимания, попытка убежать от себя с
разрушительными последствиями. Герои Чехова -люди, поставленные в невыносимые
обстоятельства. Как и те, кто живет в сегодняшнем времени.
Театр на Юго-Западе всегда говорил о страстях без прикрас, о любви достоверно и без
наигрыша, философствовал без занудства и нравоучения, но пробирая до самых глубин. И
оказалось, что Чехов вполне вписался в режиссерское мировоззрение Валерия Беляковича.
Или, может, Белякович в мировоззрение Чехова?..
Алиса Никольская
Вернуться к оглавлению