"Мечтатели"
Валерий Белякович перенес на сцену культовый роман Джеймса Болдуина «Комната Джованни»
Пространство кажется бесконечным: коридоры из железных решеток, пересекаясь, ведут в никуда, лучи света выхватывают из темноты фрагменты лиц и короткие фазы движений, а зеркала множат реальность в бесчисленных и оттого бессмысленных отражениях. Потому что главного отражения не разглядеть — твоего отражения в глазах того, кто тебя любит. А впрочем, спектакль Беля-ковича — не о любви.
Точнее не только и не столько о любви. Роман американского писателя Джеймса Болдуина «Комната Джованни», написанный в середине 1950-х (через пять лет после выхода «Над пропастью во ржи» Сэлинджера), меньше всего можно воспринимать как слезливую мелодраму. Сюжет о встрече в Париже американцев Дэвида и Хеллы с итальянцем Джованни выходит далеко за рамки банального любовного треугольника.
Белякович сам сделал инсценировку, изменив род занятий главного героя: из бармена Джованни превратился в танцора. Что моментально сделало эту историю очень сценичной: прежде всего, в конфликте оказались задействованы представители трех видов искусств — писатель, художница и танцовщик, — и вся ситуация вышла на иной уровень обобщения. Не говоря уже о танцах Джованни вокруг шеста — действие ведь происходит в ночном клубе, — их начинаешь воспринимать как символ, сочетающий в себе красоту и опасность. Он танцует словно на краю жизни, срываясь в самый неожиданный момент.
Изменил режиссер и время действия, перенеся его практически в наши дни, убрав все приметы середины XX века. Что, с одной стороны, было довольно рискованно -психологические комплексы Дэвида сегодня кажутся несколько наивными (и, правда, кого сейчас можно удивить рефлексией по поводу собственной бисексуальности?). С другой стороны, абсолютно оправдано. Поскольку Белякович строит свой спектакль не как бытовую драму (чего он вообще никогда не делал), а как вневременную притчу. Он вплетает в ткань действия культурные знаки прошлого столетия от «Баллады Рэдингской тюрьмы» Уайльда («возлюбленных убивают всегда») до эстрадного хита «I Will Survive» и группы «Army of Lovers». А начинается спектакль с фронтальной мизансцены, когда все участники поют, глядя в зрительный зал, не столько донося смысл слов, сколько вызывая публику на поединок. Это измененная, но вполне читаемая цитата из нашумевшего французского мюзикла «Ромео и Джульетта», да и костюмы клубной массовки, так же как и в «Ромео», сочетают корсеты XVIII века с современными деталями. В результате действие «Комнаты Джованни» разворачивается не в Париже середины XX века, а в пространстве современной культуры, где проверенная временем классика и поделки-однодневки перемешаны в приторном коктейле.
Неудивительно, что у Джованни возникает желание отгородиться от мира, закрыться в собственной (и все же съемной) комнате, впуская в нее лишь любовь.
Но, как мы уже заметили, спектакль Беляковича — не о любви. А о том, что любовь со всем ее романтическим шлейфом в современном мире не нужна, как и те, кто хочет любить. Нужна страсть — грубая, земная, распинающая человека на железных решетках, как это происходит у Дэвида и Хеллы. Или наоборот, запирающая людей в железную клетку, из которой не вырваться, как не могут этого сделать Дэвид и Джованни. Срывающийся в истерику отец Дэвида (Алексей Ванин), жалкий в своих попытках выглядеть молодым мсье Жак (Виктор Борисов), завсегдатаи ночного клуба, сливающиеся в объятиях или аплодирующие очередному танцу Джованни, — они словно отражение нашего мира в кривом или, напротив, показывающем истинное положение вещей зеркале. Откуда-то из его глубин появляется Хелла — образ, на первый взгляд, второстепенный, но на самом деле задающий тон всему спектаклю.
Хелла в исполнении КариныДымонт — богемная дива в дерзком мини-платье и черном парике а 1а С1еораtга. Хрипловатый голос, чувственность, сквозящая в каждом движении, грубость богемной ту-совщицы и затаенная нежность в украдкой бросаемых взглядах. Она ценит независимость и верит в собственный талант. И даже в финале, когда Хелла говорит о желании иметь нормальную семью, все равно она остается собой. Дымонт здесь не играет оскорбленную изменой женщину. Напротив, она не может простить Дэвиду то, что он изменил самому себе, пойдя на поводу у ханжеской морали. И, конечно же, такой мужчина ей не нужен. Хелла уходит непобежденной, а главное — свободной.
Чувство свободы — вот чего не хватает Дэвиду. Олег Леушин не задумывается над тем, талантливый ли Дэвид писатель или нет. Он играет его пленником общественных условностей, человеком, который всю жизнь пытался быть как все, подгоняя собственный опыт под среднестатистический образец. Отсюда и все проблемы — с отцом, друзьями, женщинами. Поэтому и Хелла отворачивается от него, заметив напоследок, что у Джованни «очень инте ресное лицо». Она взглянула на него мельком, но будто почувствовала в нем то же стремление быть свободным. Это странное родство Хеллы и Джованни, явно непредусмотренное Болдуином и вряд ли предусмотренное Беляковичем, тем не менее важно, ибо они оба — мечтатели.
В роли Джованни - Алексей Матошин. Среди других его ролей — Ромео, Клавдий, Дракула, Мэкки Нож. Казалось бы, парень, танцующий в баре, где сквозь пальцы смотрят на экстравагантные нравы посетителей, - не из этого ряда. Как играть Джованни? Матошин находит особенную пластику — человека сильного, но с каким-то внутренним надломом, неуверенностью. Манера смотреть из-под опущенных ресниц, скрывающих не то боль, не то ярость, не то грусть. Говорит спокойно, негромко. В кульминационном монологе Матошин вообще переходит на пиано - любимый его прием, всегда действующий безотказно, поскольку именно эти произнесенные вполголоса реплики актер умеет наполнять искренностью и трагизмом. Для него в общем-то не так уж важно, гей Джованни или нет. Он — человек, открывшийся этому миру и за это принесенный в жертву. Мечтатель.
...Джованни, закончив свой последний танец, падает на деревянный пол, и пространство заполняют аккорды арии веронского князя из мюзикла «Ромео и Джульетта»: «Среди красоток и красот вам может быть и повезет». Не повезло, конечно же. Мотив жертвоприношения, в разных вариациях реализующийся в мизансценах, сменяется тем бесконечным пространством, с которого все начиналось. Только огни - мириады огней, многократно повторенных в зеркалах, — влекут за собой взгляд. В коридор из огней уходит герой.
Он просто был не похож на других. Не сексуальной ориентацией, разумеется — таких в упомянутом баре множество. Но он чувствовал острее, не убеждал себя в необходимости одиночества и не флиртовал, а любил. И тут уже не скрыться за ханжеским «это не про меня, это про геев». Увы, Белякович ставит диагноз современному миру, который готов уничтожить любого, кто нарушит обывательское спокойствие, кто посмеет быть, не как все. Кто просто полюбит. И все же мир продолжит существовать. Благодаря таким вот мечтателям.
Александр Смольяков
Вернуться к оглавлению